В одной из социальных сетей заметила интересную публикацию, в которой речь велась об исчезнувшей с карты Башкирии д. Вольдзики. Стала читать далее и поняла, что существует непосредственная связь далекой башкирской деревушки с одноименной деревней в нашем районе. Поэтому я обратилась к автору статьи Альбине Мухамедрахимовой, которая с удовольствием прислала имеющиеся материалы и фото. Надеемся, что читатели «Іўеўскага краю» откроют для себя новые страницы истории наших земляков.
В конце 19 — начале 20 века в Уфимскую губернию переселились немногочисленные польские крестьяне, образовавшие несколько польских поселений, в том числе хутор Польский и деревню Вольдзики (Шемяский сельсовет) . В период Первой мировой войны увеличилось количество беженцев и военнопленных поляков. В 1918 году, после обретения Польшей независимости, часть из них вернулась на родину.
В Уфимском уезде в 1917-м насчитывалось около 200 поляков.
Можно сказать, больше всего повезло тем, кто купил землю в Караякуповской волости Уфимского уезда. Природа замечательная, почва — сплошной чернозем. До Уфы рукой подать (на хорошей лошади час с небольшим), до станции Алкино — чуть больше десяти верст.
230 десятин с гаком приобрели они у бывшего николаевского солдата, отставного вахмистра Шаи Мошковича Казакова, называвшего себя запросто Мойшей Шаевым. Это был богатый еврей, живший в Уфе с 1890 года, имевший собственный выезд и большой дом на Аксаковской.
Денег у новоприбывших не хватало, поэтому сделку провели через Крестьянский поземельный банк, который выдал ссуду на десять лет. Все расплатились в срок, и в 1909-м получили купчие. Вышло, что заплатили по сто рублей за десятину. Кевро купил 7 десятин, Жемайтук — 9, Семак — 12, Потух (прим. редакции — скорее Потук) — 15, Смильгин — 20. Четыре брата по фамилии Буяк взяли участки по 10 десятин и соединили их в одно хозяйство. Один из них, Виталий, через посредничество банка купил еще 8 десятин у вдовы генерала Емельянова. Потом, когда уже вышел указ о Столыпинской реформе, польские крестьяне скинулись и приобрели 210 десятин у наследника Мойши Шаева.
Вольдзиками назвали свою деревню в честь родного селения в Ошмянском уезде Виленской губернии, откуда прибыло большинство крестьян.
В Дмитриевской волости был еще один населенный пункт, основанный переселенцами, — хутор Польский, состоявший из девяти дворов. Засевали раз в десять меньшую площадь, чем в Вольдзиках. Все у них что-то не ладилось. В неудачах своих жители хутора винили злополучное местоположение. А, может, дело было в том, что в отличие от крестьян в Вольдзиках, эти приехали из разных мест и познакомились только в Уфе.
Вольдзики стояли на горе, окруженной с двух сторон оврагами. Жили дружно, богато. По данным сельхозпереписи 1917 года, здесь насчитывалось 43 лошади, 92 головы крупного рогатого скота, (некоторые держали по 2-4 коровы. Буяки даже 11, Семаки — 6), около 300 овец, больше 100 свиней. Семьи были очень большие. Например, все четыре брата Буяка женились, родили детей и оставались жить вместе с родителями. И Семаки точно так же.
Сеяли рожь (почти 90 десятин), овес, просо, гречу, горох, картофель. На зиму солили капусту, заготавливали овощи. На праздники, на Пасху, ездили в Уфу, в костел. Там же детей крестили. А вот на Масленицу молодежь ходила веселиться в соседнее Холмогорово, где к полякам отношение было самое доброе. «У них есть чему поучиться, — говорили холмогоровцы, — крепкие хозяева, трудолюбивый народ!».
Дома в Вольдзиках были крыты железом, соломой только хозяйственные постройки. Избы обычные пятистенки, но аккуратные, не наспех сбитые; две-три комнаты — чистая половина (поляки называли ее «хата»), украшенная образами с Маткой Боской. Столов там никогда не ставили, для этого предназначалась кухня-столовая, где все собирались по будням и праздникам. Бани строили в отдалении, на склоне оврага. Спали на красивых деревянных кроватях, которые мастерил хозяин дома. Подушки и перины были перьевые, постельное белье — из покупного ситца. Домотканые из овечьей пряжи одеяла, покрывала из конопляных нитей, рушники с вышитыми концами — все согласно традициям.
Казалось, жизнь налаживается. Трудности позади: Первая мировая, революция, Гражданская, страшный голод 1920-1921 годов, но, как выяснилось, самое плохое поджидало не за горами. В 1930-м пришлось забыть о сладких снах на мягкой перине и набивать тюфяки соломой. Раскулачили троих: Петра Буяка, Семена Буяка и Викентия Семака. Их семьи были высланы. Семаки отправились в Гужевку, Буяки в Салихово, где их приютил какой-то сердобольный татарин, но того отругали, и пришлось возвращаться в Вольдзики. Жили где и как попало. Дом Семака приспособили под колхозный птичник, в жилище Буяков въехало правление колхоза. В начале 30-х Семен Буяк считался лишенцем, работал пастухом. Потом его восстановили в правах, но в 1937-м арестовали и увезли в Уфу вместе с Брониславом, Владимиром, Александром Семаками и Станиславом Насальским. Всех пятерых расстреляли.
Насальский приехал в Вольдзики из «Пилсудской Польши» в 20-х. Женился на Магдалене Жемайтук. Слыл самым образованным среди соотечественников, хорошо знал польский. А вот дети в Вольдзиках на родном языке не говорили, едва понимали разговорную речь. Насальский взялся за их обучение, которое приходилось на каникулы: многие ребятишки учились в Октябрьской школе, далеко от дома, и жили там в интернате. Занятия проводились у каждого из учеников на дому по очереди. У Насальского были учебники и книги на польском. Пожалуй, он был главным на заметке у энкавэдэшников — слишком уж грамотный да еще пытается влиять на подрастающее поколение.
Мемориальная плита на месте бывшего кладбища д.Вольдзики
Потомки на месте захоронения предков
В Великую Отечественную мужчины ушли на фронт. Фамилии те же — Буяки, Семаки, Жемайтуки, Смильгины и другие. Многие погибли. А в тылу трудились их родные и близкие и еще Кевро, Вайшнаровичи, Воронюки.
С каждым годом все меньше становилось народу в Вольдзиках. В 50-е молодежь уезжала учиться и не возвращалась. В 1961-м в деревне оставались 42 человека.
В начале 70-х последние жители переселились в поселок Октябрьский, Бейгулово и Новотроевку. Так Вольдзики закончили свое существование.
Теперь это пустошь, сохранились лишь тополя, обозначавшие границы деревни…
К печати подготовила
И. БУТУРЛЯ.
