Белорусский народ не принимал этноцид покорно. На первую половину 1920-х годов пришелся пик вооруженного партизанского движения. В 1921-1925 годах в Западной Беларуси развернулась настоящая партизанская война. Массовой базой движения стали крестьяне, бежавшие в леса от беспредела осадников и полиции, ремесленники и местная интеллигенция. Партизанские отряды, насчитывавшие сотни бойцов, громили польские полицейские участки (как в Илие и Чучевичах), сжигали усадьбы осадников и помещиков. Пиком борьбы стал знаменитый штурм партизанами города Столбцы в августе 1924 года, когда повстанцы разгромили гарнизон и освободили политзаключенных.
Политика “пацификации”
В этот бурный период граница, прошедшая прямо по живым деревням и рекам, породила уникальный феномен – приграничную контрабанду. Для обычного местного жителя, искусственно оторванного от родных на «том берегу», контрабанда часто становилась не просто способом заработка в условиях тотальной польской нищеты, но и частью национального сопротивления. Через границу шли не только товары, но и медикаменты, типографские шрифты, белорусские газеты и оружие. Контрабандисты знали каждую тропу и помогали переправлять советских связных и раненых партизан.
Эта суровая реальность 1925 года великолепно и исторически достоверно показана в белорусской исторической драме «На другом берегу» (2023 г.).
«Польское правительство жестко реагировало на протесты, проводя политику «пацификации». За этим латинским словом, которое переводится как «умиротворение» (не путать с «пацифистами»), скрывался жестокий государственный террор. Когда доведенные до отчаяния белорусские крестьяне начинали бунтовать, Варшава вводила в деревни элитные части полиции и кавалерию. Наиболее страшные пацификации прошли в 1930 и 1934–1935 годах, – рассказывает кандидат исторических наук Андрей Гецевич. – Полицейские окружали деревню обычного крестьянина, выгоняли всех жителей на улицу и устраивали публичные порки нагайками прямо на телегах – без разбора били мужчин, женщин, стариков. В хатах устраивали погромы: ломали скудную мебель, уничтожали запасы зерна, резали скот, накладывали на деревню огромные штрафы. В первую очередь местные власти закрывали православные церкви, с помощью полиции громили белорусские кооперативы, а книги на белорусском языке, которые крестьяне бережно прятали под стрехой, полиция публично сжигала на площади. Для белорусских активистов, учителей, поэтов или просто непокорных крестьян польское государство создало систему жесткого подавления, вершиной которой стали концлагерь в Березе-Картузской и Гродненская тюрьма. Их целью был именно психологический и моральный слом человека.
«Вел тайную пропаганду на уроках»
Символично, что основной удар польского репрессивного аппарата пришелся по учителям. Учительница младших классов Новогрудской белорусской гимназии Ольга Русилко пережила несколько обысков и временных арестов. Ее педагогический диплом был аннулирован. Преподавателя математики Радошковичской белорусской гимназии Федора Станкевича обвинили в связях с Белорусской крестьянско-рабочей громадой, несколько лет продержали в тюрьме и пожизненно отстранили от педагогической деятельности.
Процессы над учителями велись исключительно на польском языке. Попытки изъясняться на белорусском трактовались как «неуважение к суду» и немедленно пресекались. Поскольку конституция формально гарантировала права меньшинств, осудить за преподавание на белорусском языке было юридически невозможно. Поэтому учителей обвиняли в «покушении на целостность государства» и «антигосударственной пропаганде» – под эту статью подпадало хранение белорусских книг и исполнение белорусских песен. Уликами служили материалы, изъятые дефензивой во время ночных обысков: портреты Янки Купалы и Якуба Коласа, белорусские книги и учебники… Обвинение строилось на показаниях лжесвидетелей – осадников или школьных директоров, утверждающих, будто учитель «призывал детей не молиться за польского президента» или «вел тайную пропаганду на уроках».
Учителя попадали в разряд «политических», им присуждали длительные тюремные сроки.
«В 1926 году в Гродненской каторжной тюрьме содержался 201 политический заключенный – 161 мужчина и 40 женщин, – рассказывает Андрей Гецевич. – Цифры позволяют утверждать: политические аресты не были случайными.
За десять месяцев в одиночной камере Гродненского централа (другое название Гродненской каторжной тюрьмы) основатель Белорусской крестьянско-рабочей громады Бронислав Тарашкевич перевел на белорусский поэму Адама Мицкевича «Пан Тадеуш» и «Илиаду» Гомера.
Тремя годами позже (с января 1936 года) в одиночке этой же тюрьмы отбывал пожизненное заключение видный деятель Коммунистической партии Западной Беларуси Сергей Притыцкий. Его, как и писателей Пилипа Пестрака и Валентина Тавлая, «освободила» Вторая мировая война: при первых взрывах немецких бомб тюремщики разбежались.
“Каторга внутри каторги”
Из воспоминаний И. С. Бурака о заключении в концлагере Картуз-Береза (15 июня 1964 года):
«Новоприбывший в лагерь на второй день помещался в одиночную изолированную комнату, где в течение шести-семи дней подряд он подвергался зверскому избиению. При этом узник должен стоять лицом к стенке, не шевелиться, не падать на пол без команды. Делалось это для того, чтобы сразу ошеломить узника, измотать его, деморализовать. И действительно, кто характером был неустойчив, здоровьем слаб, тот мог дрогнуть, подписать декларацию об отказе от своих убеждений и в будущем покорно переносить режим польского фашистского строя. Новичков, когда оставляли полуживыми на полу, «старики» – идейные борцы – старались поддержать такими словами: «товарищи, мужайтесь, держитесь не более семи дней, потом будет легче».
Это делалось незаметно от ката коменданта в то время, когда новоприбывшего выводили в коридор, ставя его глазами к стенке.
Разговора никакого в лагере не допускалось, даже взглядом нельзя было передавать ничего. Передвижение на площади, на кухню, умываться, на работу и т. д. было только по команде: «Бегом марш!». За малейшее нарушение драконовских правил битье с резиновыми палками до полусмерти, причем – по любой части тела, т. е. там, где чувствовалось больнее, нетерпимее, а за нарушение распорядка дня, зачастую и без этого, сажали в карцер на 6, 7 дней. Таких карцеров было в лагере шесть. Что из себя представлял карцер? Его прозвали узники «каторга внутри каторги».
Из воспоминаний Н. Ф. Лысюка о заключении в концлагере Картуз-Береза (24 августа1964 года):
«Вступил я в ряды КПЗУ в 1925 году, за революционную деятельность был трижды арестован. В 1934 году без суда и следствия меня арестовали, надели на руки кайданы и поездом отвезли в лагерь Картуз-Береза. Поместили нас всех в одной большой камере. Спали мы на голом полу. Долгое время почти голодали, от восхода до захода солнца изнуряли нас тяжелыми земляными работами, только за первых два месяца я потерял 16 кг веса. Узников каждый день прибывало все больше. Я имел 167 номер. По имени нас не называли, а только по номерам. Строго нам было запрещено друг с другом разговаривать, иметь носовые платки, карандаши и бумагу. За малейшее нарушение сажали в карцер и вдобавок несколько резиновых палок. За год моего пребывания в концлагере я имел 7 административных взысканий за нарушение лагерного режима.
Более 4 месяцев мы не меняли белья и не мылись в бане, в результате столько вшей завелось, что начальник был вынужден вызвать из Варшавы специалиста по уничтожению вшей, который долгое время не мог ничего сделать, и только после того, как нас раздели догола и перевели голых в другой пустой зал, где мы так просидели три дня, а камеру посыпали серой, которую подожгли».
Продолжение следует.
К печати подготовила Ирина Бутурля.
