Период между мировыми войнами (1921–1939) зачастую идеализируется зарубежными исследователями. Тем не менее для белорусского этноса, оказавшегося за пределами советской границы, эти годы ознаменовались планомерным наступлением на самобытность. Этноцид реализуется не исключительно через физическое насилие; его отправной точкой нередко становится лишение права учиться на родном языке и маргинализация культурных институтов.
Итогом советско-польского вооруженного противостояния стало подписание Рижского мирного договора 18 марта 1921 года. Данный документ закрепил переход Гродненской, Брестской областей, а также отдельных районов Минской и Виленской губерний под юрисдикцию Второй Речи Посполитой.
«Этнографическая масса», требующая скорейшей полонизации
В глазах новой администрации белорусы обладали статусом людей низшего порядка. «Совершенно неправдоподобно, – зафиксировано в меморандуме организационного отдела «Стражи кресовой» от 26 декабря 1919 года, – чтобы белорусское движение было способно сформировать независимую нацию с уникальной культурой, нацеленную на государственный суверенитет. Этому противостоят внутренние качества самого народа, а также топографические особенности… Белорусы, обладая недостаточной силой для реальной борьбы за независимость, так или иначе будут принуждены ориентироваться либо на Польшу, либо на Россию».
Подобная оценка не являлась мнением одиночки или стечением обстоятельств. Общественно-политическое объединение «Стража кресовая», учрежденное в начале 1918 года, трансформировалось в эффективный механизм ассимиляции польской власти на «кресах всходних» — именно так поляки именовали земли Западной Беларуси.
Эту инициативу активно продвигал первый глава правительства независимой Польши, выдающийся музыкант Игнаций Ян Падеревский. Он квалифицировал белорусскую речь как «искаженный диалект», а носителей языка рассматривал как «этнографическую массу», требующую скорейшей полонизации. В послании американскому лидеру Вудро Вильсону он характеризовал белорусов как «незрелую в политическом плане народность», инициируя привлечение капитала из США для возведения польских образовательных учреждений и храмов на восточных окраинах.
Таким образом, по отношению к местному населению целенаправленно конструировалась политика этноцида — растворения нации при сохранении жизней. Принципиально важно отметить: если германская машина ставила задачу физического уничтожения, то польская элита видела в них лишь «недоразвитых», «испорченных русским влиянием» соотечественников, которых следовало вернуть в лоно западнославянской цивилизации подобно заблудшему стаду. Кроме того, Лига Наций осуществляла мониторинг выполнения малого Версальского трактата о защите меньшинств, чья ратификация была обязательным условием дипломатического признания независимости Польши ведущими державами.
В чем разница?
– Разница между геноцидом и этноцидом проста, – поясняет Андрей Гецевич, заместитель декана факультета истории, коммуникации и туризма, заведующий кафедрой туризма и культурного наследия Гродненского государственного университета (ГрГУ) имени Янки Купалы, кандидат исторических наук. – Геноцид уничтожает физическое тело народа, а этноцид медленно, но верно убивает его душу. Давайте представим самого обычного белорусского крестьянина тех лет. Он живет в своей хате под Гродно, растит детей, из имущества – несколько гектаров не самой плодородной земли. И вот Варшава, вся польская государственная машина начинает работать на то, чтобы ребенок этого крестьянина навсегда забыл, кто он такой, сменил веру и ассимилировался. Человек физически жив, но как часть своего этноса он полностью стерт. Это и есть этноцид.
Относились как “низшей расе”
Жизнь рабочих и крестьян Западной Беларуси представляла собой страшную картину нужды и голода. Рабочий день на большинстве предприятий Западной Беларуси длился 12 часов, а на некоторых его продолжительность достигала 14 часов и более. Заработная плата рабочих была в 2 раза ниже, чем в коренной Польше. Ее с трудом хватало на полуголодное существование.
В Ивьевском районе лучшие земли были переданы в руки осадников. В одной только Лугомовичской гмине 5 семей осадников владели 150 га земли. Одна треть крестьянских хозяйств Ивьевщины не имела лошадей. Особенно это наглядно проявлялось в таких деревнях как Бакшты, Морино, Кривичи и других населенных пунктах, которые размещались на берегу реки Геман. Так, в д. Заберезь Бакштовской гмины 63 % крестьянских хозяйств имело земли до 3 га, 34, 5 % немного больше, чем 3 га, и 2, 5 % вообще были безземельными.
Проследим на примере деревни Кривичи, в каких условиях жили люди. Деревня находится в лесу, там современный Ивьевский район граничит с Новогрудским. Лучшие земли находились в руках помещика, мужикам доставались пески, на которых даже трава не хотела расти. Хлеба с плохих полей крестьянам не хватало. Дома в деревне были старые. Полы делали из глины. При лучине женщины пряли, ткали полотна. И такая жизнь была характерна для других деревень Ивьевщины и Западной Беларуси.
В поисках заработков обедневшие крестьяне эмигрировали в страны Западной Европы, Северной и Южной Америки. С 1925 по 1938 год из трех воеводств Западной Беларуси на постоянное жительство в другие страны выехало более 78 тыс. человек.
Одновременно польские власти оставили белорусскую деревню без врачебной помощи: один врач приходился на 9 тыс. жителей. К белорусам в панской Польше относились как к «низшей расе».
На всю территорию Ивьевского района имелось только две небольшие больницы. Посещение врача обходилось дороже, чем дневной заработок рабочего. Цена лечения в больницы достигала 7 злотых в день.
Удар по языку и образованию
Белорусский язык уничтожался, в государственных учреждениях (почта, телеграф, железнодорожная инфраструктура) не разрешалось пользоваться белорусским языком. Не принимались письма и телеграммы, написанные на белорусском языке даже латинским шрифтом. Белорусы не допускались на государственную службу и не назначались на должности в армии и местном административном аппарате. Рабочие и служащие белорусской и еврейской национальностей на железной дороге, коммунальных предприятиях заменялись поляками.
В Лиде и во всем повете не было ни одной белорусской школы, хотя местное население разговаривало исключительно на белорусском языке. Среднее образование получали немногие, преимущественно дети из богатых семей. В Лиде было только 2 гимназии. Среди 484 учащихся не было ни одного белоруса.
В Новогрудском воеводстве имелось 1106 школ, среди них 1072 польские, 25 еврейских, 8 литовских и 1 белорусская.
Чтобы граница стала этнографической
Польская оккупационная власть сознательно препятствовала подготовке белорусской интеллигенции. Министр просвещения Польши С. Грабский отмечал, что, закрывая белорусские школы и преследуя белорусский язык, польское правительство добивается, «чтобы граница политическая стала границей этнографической». Польский государственный деятель Л. Скульский с трибуны сейма в 1925 году заявил: «Заверяю вас, что через десять лет в Польше даже со свечой не найдете ни одного белоруса».
Белорусских учителей, врачей, инженеров лишали работы, заменяли поляками.
Вот один из примеров. Виленская дирекция почты и телеграфа обратилась к войту Субботникской гмины с просьбой дать кандидата на должность почтового агента в Суботниках. Когда войт представил Ивана Позняка как лучшего кандидата, Виленская дирекция почты и телеграфа прислала такой ответ: «В ответ на письмо правления Суботникской гмины сообщается, что Позняк кандидатом на должность почтового агента быть не может, просим предоставить другого почтового агента польской национальности».
Политика правовой дискриминации национальных меньшинств получила свое логическое завершение в официальном заявлении министра иностранных дел Польши Ю. Бека на заседании Лиги Наций в Женеве в сентябре 1934 года об отказе Польши от данных ранее гарантий по защите их прав. В октябре 1936 года МВД Польши подготовило проект ускорения ассимиляции белорусов. В июне 1939 года белостокский воевода Г. Осташевский подал в министерство внутренних дел подробную записку по окончательной полонизации «крэсов всходних».
Продолжение следует.
К печати подготовила Ирина Бутурля.
